«Философия»… «Логика»… «Диалектика»… Сто́ит только сказать, что дальше речь пойдет об этих вещах и у порядочного человека невольно наступает позыв к зевоте. Раз произнесли эти слова — знай: сейчас речь пойдет о чем-то малопонятном и еще менее применимом в реальной жизни.
Но если ли в этом вина самой философии? Если это так, то почему нечто насколько непонятное и неприменимое, а потому ненужное, продолжает существовать уже более 2000 лет? Простой прихотью здесь объяснить ничего не получится.
Но точно так же не получится объяснит прихотью факт подступающей зевоты, о которой речь шла выше. Конечно, сегодня все еще существуют люди, которым любая информация, выходящая за пределы их кухни, кажется скучной, а подчас даже враждебной. Но ведь дело идет не о них, а о вполне образованных людях, которые сами находятся в постоянном поиске новой информации. Почему им физика, биология, история и психология «заходит», а философия — нет?
На наш взгляд, решение данного противоречия заключается в следующем. Само содержание философии, по нашему мнению, безусловно необходимо каждому мыслящему человек. Но вот та форма, в которой она существует на сегодняшний день настолько устарела, что не позволяет рациональному содержанию быть усвоенным в полезном (практически полезном) виде.
Наша работа не претендует на истину в последней инстанции. Но она претендует на изложение такой формы — интерпретации — философии, которая: а) понятна каждому образованному человеку; б) имеет практическую применимость в реальной жизни. Строго говря, мы претендуем на изложение основных принципов, инвариантов и проблем, которые могут быть разработаны в подробностях теми людьми и коллективами, которым данная интерпретация покажется перспективной.
Так получается потому, что с одной стороны, более-менее полное изложение нашей интерпретации требует значительных затрат труда и времени, превышающих оставшуюся мне жизнь. А с другой стороны, сегодня, когда пишутся эти строки, имеются другие не менее важные (в возможно, и более важные) вопросы, требующие своего ответа, который мы тоже должны дать.
Следует отметить следующее. Хотя исторически так сложилось, что я пришел к тем идеям, к которым пришел отталкиваясь от марксистской традиции и, на мой взгляд, практическая философия есть не что иное как современное рациональное изложение материалистической диалектики, необходимо отметить, что существуют некоторые различия между тем, что излагается мною здесь и марксизмом.
Во-первых, необходимо это отличать, чтобы уберечь материалистическую диалектику от критики, обусловленной ошибками, присущими исключительно моей системе. Если не зафиксировать различие, то все заблуждения, присущие мне и данной системе, могут быть использованы недоброжелателями как аргументы против марксизма. Такое встречалось уже не раз в истории. Но раз мы зафиксировали, что практическая философия это не марксизм, не материалистическая диалектика, то указанный способ критики будет показателем недобросовестности критикующего.
Во-вторых, несмотря на то, что подавляющее большинство цитат и фрагментов, на которые я опираюсь в своей работе происходят именно из марксистской традиции, все же есть и такие идеи классиков, с которыми я не согласен.
Например, я не согласен с Энгельсом, когда он утверждает, что законы диалектики «сводятся к… трем законам»1. На мой взгляд, это непозволительное сужение предмета диалектики, которое уже сыграло негативную роль в ее истории.
Еще больше я не согласен с Марксом, который иногда использует диалектику как способ напустить тумана в рассуждениях для того, чтобы можно было заявлять о своей правоте как в случае одного исхода, так и в случае прямо противоположного. Пример такого подхода Маркс сам же описывает в своем письме к Энгельсу.
«Положение с Дели таково, как мне кажется, что англичане вынуждены будут начать отступление, лишь только установится сезон тропических дождей. Я рискнул на свою ответственность утверждать это, ибо вынужден был временно заменять тебя в «Tribune» в качестве военного корреспондента. NB, — при том предположении, что имеющиеся до сих пор донесения правильны. Возможно, что я оскандалюсь. Но в таком случае, на помощь всегда сможет прийти некоторая диалектика. Разумеется, свои утверждения я изложил таким образом, чтобы быть правым также и в противоположном случае2.
Тем не менее многое почерпнуто мной именно из работ классиков марксизма. В частности, их понимание истории и современного предмета философии.
Философия появилась в Древней Греции в VII—VI вв. н. э. Резкое увеличение производительности труда, обусловленное перехода от бронзовых орудий труда к железным, углубило разделение труда на физический и умственный. Но одного этого условия недостаточно. В Греческих полисах того времени сложилась определенная социальная структура, которая позволяла значительной части общества, с одной стороны, благодаря росту производительности труда заниматься теоретической работой, а с другой стороны, благодаря специфическому политическому устройству придало этой теоретической работе определенную форму. Эта форма получила названия философии.
Особенность данной формы обусловленна наличием одновременно двух моментов. Во-первых, это стремление к достижению истины в процессе теоретической работы. Школы, исповедующие скептицизм, и вообще все те, кто ставит под вопрос само существование истины, возможность ее достижения и т. д. — необходимо рассматривать как вторичное, производное, реакцию и отклонение от первичной тенденции, полагавшей существование истины и возможность ее достичь определенным образом.
Во-вторых, высокое по сравнению с предыдущими эпохами, но все еще недостаточное развитие производительных сил не позволяло широко применять эксперимент и другие опытные процедуры получения фактов.
В результате сочетания этих двух факторов теоретическая работа приняла вид доказательного спекулятивного рассуждения. Суждения философов уже не были основаны на религиозных догматах, а опирались на открытые ими и их предшественниками логические формы — формы правильного мышления. Эти формы служили приемами доказательства того или иного положения. Но поскольку всякое доказательство есть не что иное, как приведение неизвестного положения к необходимой связи с заранее известным положением, а само это положение берется из бытового опыта, а не является результатом эмпирической проверки, то и истинность или ложность исходного положения остается, в таком случае, заложником истинности или ложности бытового истолкования явлений.
Поскольку бытовая картина мира более-менее дана всем участникам теоретической работы, причем в форме явлений, неизменных на протяжении веков, постольку упор в разработке теории смещается с получения фактов, на исследование аппарата обработки и преобразования представлений, отражающих эти факты. Это и составляет суть философии с тех пор, как она появилась в Античности.
Еще одним следствием неразвитости научного подхода является созерцательное решение вопроса о соотношении действительности и ее отражения в мышлении. Отражение при таком подходе понималось как результат созерцания, наблюдения за вещью. Даже опыт в эмпирических школах античной философии понимался не как активная преобразующая предметно-чувственная деятельность общественного человека, а как пассивное восприятие явлений природы с помощью органов чувств. Такой подход сохранится вплоть до самого́ снятия философии.
Другим следствием, от которого впрочем философия отказалась значительно раньше, чем от созерцательности, было рассмотрение объектов исследования и мира вообще как взаимосвязанных между собой вещей, объединенных в единое целое. Однако такой взгляд не позволяет объяснять те частности, из которых это целое складывается.
Вычленение таких частностей, их абстрагирование и исследование вне их зависимости от целого позволяет исследовать их глубже и конкретнее, чем при целостном подходе.
В тех сферах знания, в которых такое абстрактное исследование начало опираться на свой особый эмпирический метод, от философии отпочковывались науки3. Однако в античности данное явление не приняло какого-либо широкого масштаба. За исключением медицины и математики, все другие сферы человеческого знания продолжали развиваться внутри философии.
Ситуация изменилась в Новое время. С одной стороны, мыслители устали от бесплодной схоластики Средневековья. С другой стороны, потребности производства требовали не столько изощренных рассуждений, сколько практически применимых знаний, способных принести прибыль здесь и сейчас. Все это привело к радикальному расширению внедрению эмпирического метода при исследовании. Так возникают естественные науки, которые в то время накапливают огромный эмпирический материал.
Вместе с тем, ученые, занятые добычей новых фактов, за редким исключением не имеют возможности обобщить эти факты на высоком уровне развития философии. Вместо этого они строят теории, связывая факты такими отношениями, которые почерпнуты ими не из развитой к тому времени философской литературы, а из их повседневного опыта. Зачастую и этого не происходит: широко распространено мнение, что задача науки не обобщать и связывать факты, а просто добывать эти самые факты в ходе опытов.
Тем не менее, поскольку задача связывать факты в рассуждения, а рассуждения в теории, остается, то эта роль падает на философию. Складывается такое положение, при котором частные науки «доставляют» философии свой эмпирический материал, а она уже связывает воедино имеющиеся данные. Из такого преходящего положения вещей вытекает понимание философии как науки о мире в целом. Кроме того, получается, что теория той или иной науки появляется только на том этапе, когда за данные этой науки берется философия. Это приводит к тому, что философия становится царицей наук.
Такое положение вещей касается, по большей части, естественных наук. Что же до положения гуманитарных наук в Новое время — то здесь философия господствует безраздельно. Эмпирические методы только-только появляются и бо́льшую часть изучения истории заключается не в анализе фактов, а в спекулятивном конструировании теорий того, как работает история, разумеется, безотносительно фактов.
Последней философской системой, выражающей такое положение вещей, была гегелевская философия. Гегель попытался объединить все имеющиеся на тот момент знания в самых различных обрастях знания в виде этапов разворачивания Абсолютного духа.
Начиная как младогегельянец, Маркс, тем не менее, достаточно быстро разочаровался в Гегеле и философии вообще. Открытие материалистического понимания истории, которое позволило гумантираным («историческим») наукам найти свой собственный метод и, таким образом, выйти из-под власти философского метода, достаточно хорошо известно. По этому поводу Энгельс писал, что философия была изгнана из своего последнего прибежища — истории. На долю философии остается — пока еще остается — наука о мышлении.
Другое открытие Маркса известно значительно меньше. Речь идет о том, что процесс отражения действительности происходит не только и не столько путем созерцания, сколько путем практической деятельности. Даже созерцание способно участвовать в создании мыслительного образа лишь постольку, поскольку это обусловлено практической предметно-чувственной деятельностью человека.
Это открытие активно разрабатывалось советской психологией. Но что касается советской философии, то там упоминание этого положения, как правило, носило дежурный характер. Подобно тому, как позднесоветские генсеки говорили о коммунизме и революции лишь для галочки, но по сути были антикоммунистически и контрреволюционно настроены, так и советские философы в массе своей упоминали о практической деятельности как необходимом условии мыслительного отражения лишь для того, чтобы скорее забыть об этом и дальше проводить все ту же домакрсовскую философию, которую данное положение почти никак не затрагивало.
Во введении мы говорили о том, что отличительной особенностью нашей интерпретации философии является, с одной стороны, ее понятность, с другой стороны, ее применимость. Однако, это формальные характеристики. Если говорить о содержательном отличии нашей интерпретации, то она заключается именно в последовательном и всестороннем проведении идеи о том, что практическая предметно-чувственная деятельность человека и есть тот способ, которым у нас появляются представления и понятия о дейстительности.
Мы не будем здесь доказывать, что это дейтсвительно так. Этим занимались советские психологи. Мы берем этот факт как данность и исходим из него, как из аксиомы.
Итак, прежде чем двигаться дальше, нужно уяснить себе взаимосвязь следующих положений. Во-первых, все согласны с тем, что наукой о мышлении называется логика4. Во-вторых, как мы только что видели, мышление существует «внутри» практической деятельности человека и получает все свои определения от определений этой самой практической деятельности. В-третьих, категории диалектики являются узловыми пунктами, с помощью которых осуществляется мышление.
Из этого следует, что логика, как наука о мышлении, изучает категории диалектики, которые являются ни чем иным, как всеобщими определениями практической предметно-чувственной деятельности человека.
Уже это положение среди советских философов разделяло не так много людей. Но если мы пойдем еще дальше и начнем говорить о конкретных категориях, то здесь мы как раз окажемся на самом переднем крае развития логики, куда изредка забредали другие философы, скорее случайно, чем специально.
Суть практической философии заключается в том, что мышление появляется внутри практической деятельности людей.
Когда мы в данной работе говорим «практика», то мы всегда имеем в виду такую деятельность, которая с необходимостью включает два момента: а) чувственно-преобразовательную деятельность, б) коллективную деятельность.
Первый момент важен, так как он, с одной стороны, отличает наше понимание от идеализма, который понимает практику только как духовно-теоретическую деятельность, а с другой стороны, позволяет отвергнуть идеалистические обвинения (вроде Лифшица, его последователя Арсланова и др.) в неокантианстве. Поскольку это предметная деятельность (взаимодействие одних материальных предметов с другими материальными предметами), то здесь нет и не может быть какой-либо непреодолимой границы с материей.
Второй момент важен для того, чтобы всегда помнить, что субъектом практики всегда является некий коллектив, общество5. Обыденное сознание, как правило, представляет себе практику как индивидуальный акт. Такое понимание иногда может совпадать по своим выводам с правильным. Но может и не совпадать. Так что в строгом смысле, когда речь идет о практике, то имеется в виду общественно распределенная между индивидами деятельность. Другие формы практики выступают как подчиненные, производные или абстрактные.
Удерживание этих двух определений важно для дальнейшего изложения, т. к. оно дает существенное отличие от обыденного понимание мышления.
Люди в рамках своей практической деятельности в обществе объединены одной целью, но при этом физически разделены. Общая цель требует координации частных действий в рамках одной общей деятельности. При достижении определенного уровня сложности совместной деятельности возникает потребность в выработке нового, до сих пор не существовавшего, способа деятельности. Наряду с обычными действиями появляются такие, которые необходимы не сами по себе, а только в рамках совместной деятельности, поскольку суть этих действий не в них самих как таковых, не в их содержании, а в том, что они обозначают, отсылают к другом действию, которое уже имеет значение как таковое. Наряду и «поверх» материальной деятельности возникает «духовная» деятельность, деятельность идеальная.
Отличие между духовной деятельностью и материальной заключается вовсе не в том, что первая, якобы, может осуществляться без материального субстрата. Нет, обе формы деятельности требуют того или иного материального субстрата. Различие в их роли, в рамках общественной практики.
Поэтому редукционизм в вопросе о соотношении материальной деятельсости и деятельности духовной ведет в тупик. Безусловно, для каждой духовной деятельности можно отыскать ее субстрат, носитель. Но это лишь случайным6 образом может совпасть с мыслью.
Тут важно подчеркнуть влияние двух факторов, оговоренных в предыдущем пункте, на правильное понимание мышления. Во-первых, это все еще процесс манипулирования предметами, в широком смысле этого слова. Во-вторых, это то, что происходит между людьми, а не внутри них.
Полезность такой духовной деятельности заключается в том, что она позволяет передать абстракцию практического опыта от одного индивида к другому. От того, что обладает чувственным опытом к тому, кто такого опыта не имеет. Теперь вам не нужно непосредственно воспринимать предмет практической деятельности, чтобы знать, его характеристики: его положение в пространстве, размер, цвет, направление движения. Достаточно того, что тот, кто наблюдал его непосредственно воспроизвел определенные действия, которое в вашем коллективе обозначают определенное положение пространстве, определенный размер, определенный цвет и т. д.
Поскольку же сама духовная деятельность отделена в пространстве от материальной деятельности, в рамках которой она осуществляется, постольку она может выполняться и отдельно во времени. Теперь нет необходимости непосредственно наблюдать процесс материальной деятельности, чтобы исследовать его характеристики. Духовная деятельность отделяется от материальной.
Это позволяет человеческому обществу революционным образом превзойти всех остальных животных. Ведь животное ограничено тем, что заложено в его биологии, а также индивидуальным опытом, возникшим у него за время его жизни. У человека же, благодаря наличию духовной деятельности, есть доступ к знаниям, накопленным всеми его предшественниками. Против предмета материальной деятельности теперь стоит не индивид — так дело обстоит только по физической видимости (кажимости) — а весь человеческий род, та его часть которая смогла дойти до этого индивида, и которую он смог усвоить, интериоризировать.
Предположим перед нами стоит некоторая проблема. В случае отсутствия духовной деятельности мы были бы вынуждены решать ее методом проб и ошибок, каждый раз заново. Если же у нас уже имеется духовная деятельность, то это можно сделать проще и быстрее. Каким образом это происходит? Мы берем нашу проблему, переводим ее по особым правилам в такую форму, в которой с нем можно работать уже в рамках духовной деятельности. Мы относим нашу проблему к тому или иному классу проблем и осуществляем операции по правилам, выработанным для класса таких проблем, в рамках духовной деятельности. Наконец, полученный результат мы по особым правилам переводим обратно в материальную область.
Чтобы проще было понять, о чем идет речь, приведем пример. Дана задача. У Маши два яблока, у Миши три яблока. Сколько всего яблок? Если бы у нас отсутствовала духовная деятельность, то мы бы должны были пересчитать яблоки. И возможно для такой простой задачи это не проблема. Однако, если число детей и яблок многократно увеличить, то такой подход будет сложно применить на практике.
Поэтому нас учат теоретическому подходу к решению подобного рода задач. Суть этого подхода в том, что мы сначала должны абстрагироваться от некоторых сторон действительной ситуации. Важно ли нам, что перед нами Маша и Миша, а не Боря и Аня? Нет. Поэтому от этого, а так же и от других личностных характеристик мы отвлекаемся. Важно ли нам, что это за яблоки, каков их сорт, цвет, вес и размер? Нет, от характеристик яблок мы тоже отвлекаемся. Таким образом, перед нами отказались два однокачественных объекта: один в количестве двух экземпляров, другой в количестве трех экземпляров. По правилам математики в такой ситуации мы можем принять их за один объект и посчитать — опять же по правилам математики — их все вместе. Полученный результат нужно опять «вернуть» с облаков абстрактной теории в эмпирическую плоскость исходной задачи. Коль скоро мы за объекты принимали яблоки, то и полученные в рамках математического рассуждения объекты так же являются яблоками.
Если выйти за рамки сугубо математического примера и математики вообще, и попытаться обобщить данную картину на любую теоретическую систему, то получится следующее.
Существует некоторая теоретическая система. В рамках этой системы имеются категории, связанные между собой определенным образом. Имеются правила оперирования этими категориями, с помощью которых можно получать некоторое новое знание. Задача ученых работающих над развитием данной теоретической системы разрабатывать категории и правила оперирования с ними {Переписать подробнее, выделив в отдельный подраздел, прежде чем продолжать писать про разделение труда}. Практическое применение со стороны ученых, занятых в других сферах, заключается в том, чтобы:
Определять к какому классу данной теоретической системы относится конкретная задача, стоящая перед ними.
Правильно перенести (путем абстрагирования) реальную задачу в область данной теоретической системы
Оперировать по правилам, выработанным в рамках данной теоретической системы, категориями к которым причастны реальные объекты, данные в задаче
Преобразовать полученный результат обратно в рамки реальной задачи.
Здесь нужно еще раз подчеркнуть то, что теоретическая деятельность — это оперирование с объектами материального мира. И в филогенезе (истории человечества в целом) и в онтогенезе (истории отдельного индивида) теоретическая деятельность возникает как оперирование внешними предметами и только постепенно становится «внутренней» деятельностью человека. Но о «внутренности» здесь можно говорить лишь условно, так как она здесь имеется только по видимости (кажимости): человек как оперировал предметами материального мира так и продолжает оперировать ими. Различие лишь в том, что изначально это предметы наглядно различимые со стороны, а далее они перемещаются внутрь тела человека так, что со стороны этого оперирования уже незаметно. И речь здесь не о том, что мышление перемещается внутрь мозга, нет. Оперирование перемещается внутрь тела, а не мозга. Мозг лишь оперирует движениями тела. Внутри мозга никакое мышление не осуществляется: в процессе мышления внутри мозга осуществляется координация движений организма и его органов. Собственно, за это и отвечает мозг как у человека, так и у животных.
Этот процесс — постепенного и поэтапного перехода мышления из формы внешне различимых действий в форму внешне незаметную — получил название «интериоризация». Этот процесс неоднократно проверялся и исследовался психологией. Однако, о нем почти никто не знает за пределами данной науки.
Этот процесс станет понятнее, если вы вспомните, как вы или ваш ребенок учился математике. Сначала детям показывают, тождество количественных определений самых разных вещей. Три — это всегда три, несмотря на то, о чем именно идет речь: яблоках, куклах или корабликах. Потом на основе этого связывают, и таким образом выражают, количественные определения самых разнообразных предметов с максимально обезличенными предметами — счетными палочками. Дети учатся переносить («сводить») реальные задачи к операциям со счетными палочками, решать их путем оперирования счетными палочками, а потом выводить их в план задачи. На следующем этапе формируется речевая связь между палочками, как выразителями количественных определений, и словами, с одной стороны, и письменными знаками (цифрами) с другой. Здесь происходит отделение наглядного образа от его носителя. Далее, эти речевые объекты из внешнего уровня переносятся во «внутренний». На место громкого проговаривания математических операций приходит проговаривание «про себя», на место записи решения ручкой на бумаге приходит решение с помощью образов, воспроизводящихся зрительной памятью. На этом этапе оперирование уже непосредственно не дано стороннему наблюдателю. Отсюда возникает иллюзия об отсутствии оперирования материальными объектами (в случае идеализма), или же иллюзия неправильного «местоположения» мыслительной деятельности, часто помещаемой «внутрь» мозга (в случае вульгарного материализма).
Если операции являются однотипными, часто повторяются, то они становятся стерепотипными, автоматическими, и таким образом исчезают даже для самого субъекта этих операций. Это еще более усиливает указанную иллюзию
Общественное разделение труда, о котором мы писали выше, приводит к тому, что теоретическая деятельность закрепляется за одной группой индивидов, а практическая деятельность — за другой.
Такая специализация приводит к тому, что у эксплуататоров появляется возможность заниматься исключительно только теоретической деятельностью (помимо того, чтобы держать в подчинении эксплуатируемых).
Как и специализация в любой другой деятельности это приводит к бурному ее развитию, уточнению, углублению и расширению. Однако, это же самое обстоятельство приводит и к фундаментальному заблуждению относительно категорий. Во-первых, удаленность теоретической работы представителей эксплуататорского класса от непосредственной практики и главенство класса эксплуататоров над теми, кто занимается чувственно-предметной деятельностью, создают впечатление первичности теории над практикой, и таким образом затушевывают практическое происхождение теории. Отношение теории и практики понимается только в одностороннем виде: от идеи до ее практической реализации. Во-вторых, эти же самые факторы приводят к тому, что к тому времени, когда логика в целом и логические категории в частности становятся предметом исследования, эти категории перестают пониматься как выражение практических операций. В лучшем случае они понимаются как выражение связей между понятиями. На практике, чаще и даже этого не происходит: вместо этого они понимаются как предикаты этих самых понятий, т. е. все они гребутся под одну гребенку категории определение (это тем легче, что данная категория является одной из самых абстрактных), нивелируя различия их конкретного понимания.
Отсутствие понимания категорий как выражения практических операций по сути лишает категории их существенной определенности и порождает противоречия, которые педалируют разного рода иррационалисты, агностики и проч. теоретические слабаки.
Итак, категории логики являются такими фигурами мысли, которые связывают понятия, отражающие предметы действительности. Но не просто «связывают» («связывают без дальнейших определений»), а связывают их практическим образом. То есть знание того, с помощью какой категории связаны два и более понятия между собой, дает нам понимание того, как воспроизвести на практике одни предметы реального мира при наличии других, связанных с ними, предметов реального мира.
Конечно, это только принципиальное понимание вопроса. Отдельная категория в отдельном суждении может и не давать такого знания, но логически законченное рассуждение, которое может содержать не одно суждение, дает нам именно такое понимание, а категории, используемые в таком рассуждении, как раз позволяют нам свободно ориентироваться7 в предметах, которые взаимосвязаны в рамках определенной деятельности.
Обусловленное вышеприведенными факторами забвение того факта, что категории являются выражениями практических операций приводит к тому, что и исследование и преподавание (а соответственно, и изучение) их принимает превратную форму. Апогей этого явления мы можем наблюдать в философии Гегеля, где категории даются как некие логические сущности.
Для наглядности можно рассмотреть различие объяснения категории тождества у Гегеля и в практической философии. По Гегелю «тождество есть рефлексия в само себя, которая такова лишь как внутреннее отталкивание, а это отталкивание есть отталкивание лишь как рефлексия в себя, отталкивание, непосредственно принимающее себя обратно в себя. Тем самым тождество есть тождество как тождественное с собой различие. Но различие тождественно с собой лишь постольку, поскольку оно не тождество, а абсолютное нетождество. Но нетождество абсолютно постольку, поскольку оно не содержит ничего из своего иного, а содержит только само себя, т. е. поскольку оно абсолютное тождество с собой»8. Для того, чтобы дать определение категории тождества в практической философии нужно выяснить, что мы называем тождественным в практической деятельности. В практической деятельности мы называем тождественными два различных предмета, которые в рамках данной практической деятельности взаимозаменяемы. Т. е. если мы, заменив один предмет на другой, ничего не изменим в данной практической деятельности, то эти два предмета называются тождественными.
Возможно, с точки зрения гегелевской философии последнее определение излишне узко. Однако, это так только если мы находимся в рамках самой гегелевской философии. С точки зрения практической философии данное определение является, пользуясь терминологией Ильенкова, конкретно-всеобщим определением.
С другой стороны, можно предположить, что в будущем изложенная точка зрения постепенно будет вытеснять гегелевский подход. Тогда найдутся те, кто захочет (сознательно или бессознательно) спасти последний, путем примирения. Они скажут, мол, Гегель, на самом деле, написал то же самое, просто более сложным языком. Такие фокусы могут кому-то показаться убедительными, но наше понимание вопроса покажет дальше, почему это кажется убедительным, а так же почему это все лишь увертки.